— Это творческий квартал, мам. Здесь полно художественных мастерских, галерей…
— Да-да, конечно, — она поморщилась, выбираясь из машины. — И бомжей, наверное, тоже полно…
Ольга молча достала ключи. Руки предательски дрожали, и она не сразу попала в замочную скважину.
Мастерская встретила их привычным запахом красок и скипидара. Солнечный свет, проникающий через огромные окна, играл на незаконченных полотнах, расставленных на мольбертах.
— Вот, — Никита обвёл рукой помещение. — Это и есть святая святых. Здесь рождаются шедевры.
Светлана Петровна медленно обошла мастерскую по периметру, разглядывая картины с таким видом, будто перед ней были улики на месте преступления.
— И… сколько это всё стоит? — наконец спросила она, остановившись перед большим полотном с изображением штормового моря.
— Последняя картина Оли была продана за триста тысяч, — с гордостью сообщил Никита.
— Рублей? — уточнила Светлана Петровна.
— Ну что ты, мам. Долларов, конечно.
На лице свекрови отразилась целая гамма эмоций — от недоверия до… зависти?
— Не может быть, — отрезала она. — Кто в здравом уме заплатит такие деньги за… за это? — она небрежно махнула рукой в сторону картин.
— Многие, представь себе, — Никита начал заводиться. — У Оли есть постоянные клиенты, коллекционеры…
— Да-да, — перебила его мать. — Наверное, всё те же богемные персонажи… Никита, неужели ты не понимаешь? Это всё… это несерьёзно! Это не может быть основой для создания нормальной семьи! Вот скажи мне, — она резко повернулась к Ольге, — когда ты планируешь родить ребёнка? Или ты думаешь, что можно совмещать материнство с этим… этим…
Она сделала шаг назад и задела локтем банку с растворителем. Банка опрокинулась, и жидкость разлилась по полу, подбираясь к нижнему краю одной из картин.
— Осторожно! — вскрикнула Ольга, бросаясь к полотну.
Но было поздно. Растворитель уже впитался в холст, оставляя уродливые разводы на нежном пейзаже.
— Ой, — Светлана Петровна даже не попыталась изобразить раскаяние. — Какая жалость… Хотя, может, оно и к лучшему? Повод задуматься о более серьёзной профессии…
Это была последняя капля.
— Вон, — тихо сказала Ольга.
— Что, прости? — свекровь изумлённо вскинула брови.
— Вон из моей мастерской, — повторила Ольга чуть громче. — НЕМЕДЛЕННО!
Светлана Петровна застыла, словно её ударили. Никогда, НИКОГДА в жизни с ней не разговаривали таким тоном.
— Да как ты… — начала она, но Ольга её перебила.
— Нет, это вы послушайте! — её голос звенел от едва сдерживаемых эмоций. — Вы пришли в МОЙ дом, критикуете МОЮ еду, МОЮ внешность, МОЮ профессию… А теперь вы испортили МОЮ картину! Знаете, сколько времени я над ней работала? Три месяца! Это был заказ для международной выставки!
Никита никогда не видел жену такой. Куда делась его тихая, скромная Оля? Перед ним стояла разъярённая фурия с пылающими щеками и сверкающими глазами.
— Да ты… да как ты смеешь… — Светлана Петровна задыхалась от возмущения. — Никита! Немедленно скажи что-нибудь своей… своей…
— Своей жене? — спокойно закончил он. — Хорошо, скажу. Оля, милая, ты абсолютно права. Мама, тебе действительно лучше уйти.
— ЧТО?! — казалось, его мать сейчас хватит удар. — Ты выбираешь ЭТУ… эту мадам с родинкой вместо родной матери?!
— Не смей, — его голос стал ледяным. — Не смей называть ТАК мою жену. Знаешь, мам, я долго терпел твои выходки. Думал – ну ладно, это же мама, она желает мне добра… Но сейчас ты перешла все границы.
Он подошёл к Ольге и обнял её за плечи.
— Я люблю эту женщину. Люблю её веснушки, её родинку, её вечно испачканные краской руки. Люблю то, как она щурится, когда рисует. Как закусывает губу, подбирая нужный оттенок. Как светятся её глаза, когда она рассказывает о новой идее для картины. И знаешь что? Я горжусь тем, что она – художница. Горжусь каждой её работой. А то, что ты сделала сегодня…
Он покачал головой.
— Думаю, нам всем нужно отдохнуть друг от друга. Я вызову тебе такси до гостиницы.
— Гостиницы?! — Светлана Петровна побледнела. — Ты выгоняешь родную мать в гостиницу?
— Да, мам. Потому что сейчас ты не оставляешь мне выбора.
Пока он доставал телефон и вызывал такси, Ольга молча смотрела на испорченную картину. Столько труда, столько эмоций было вложено в это полотно… И всё насмарку.
— Такси будет через пять минут, — сообщил Никита. — Пойдём, мам, я провожу тебя до машины.
— Не утруждайся, — процедила Светлана Петровна. — Я как-нибудь сама справлюсь. В конце концов, я же просто старая, никому не нужная мать…
Она резко развернулась и направилась к выходу, но у самой двери остановилась.
— Знаешь, Никита, — сказала она, не оборачиваясь. — Я всегда мечтала, чтобы ты был счастлив. Чтобы у тебя было всё самое лучшее. А ты выбрал… это.
— Я и выбрал лучшее, мам, — тихо ответил он. — Просто ты этого не видишь.
Когда дверь за Светланой Петровной захлопнулась, в мастерской повисла тяжёлая тишина. Ольга медленно опустилась на стул, чувствуя, как отпускает напряжение последних часов.
— Прости, — прошептала она. — Я не хотела… не хотела встревать между тобой и твоей мамой.
Никита присел рядом с ней на корточки, взял её руки в свои.
— Эй, посмотри на меня, — попросил он. — Ты ни в чём не виновата. Это мама… она просто не может смириться с тем, что я вырос и живу своей жизнью. Но знаешь что? — он улыбнулся. — Может, это и к лучшему. Давно пора было расставить все точки над i.
Ольга перевела взгляд на испорченную картину.
— Что же теперь делать с выставкой? Осталось всего две недели…
— А знаешь… — Никита задумчиво посмотрел на разводы, оставленные растворителем. — По-моему, это даже интересно выглядит. Как будто… шторм размывает берег. Что если…
Он не договорил – Ольга уже вскочила со стула и лихорадочно искала нужную кисть.
— Точно! — воскликнула она. — Мы можем обыграть эти разводы! Добавить больше динамики, сделать волны более драматичными…
Никита с улыбкой наблюдал, как его жена, забыв обо всём на свете, смешивает краски. Он любил эти моменты, когда она полностью погружалась в творчество. В такие минуты она словно светилась изнутри, и даже злополучная родинка на шее казалась особенно очаровательной.
Через два часа они стояли перед обновлённой картиной. Теперь это был уже не просто морской пейзаж – это была настоящая буря, яростная схватка стихий. Разводы от растворителя, умело обыгранные кистью художницы, придавали волнам особую реалистичность.
— Это… потрясающе, — выдохнул Никита. — Ты просто чудо, знаешь?
Ольга смущённо улыбнулась.
— Просто иногда… иногда даже из неприятностей может получиться что-то хорошее.
Он притянул её к себе и поцеловал в макушку.
— Знаешь, что я думаю? Эту картину нужно назвать «Преображение». Как символ… как символ того, что любые препятствия можно превратить в возможности.
— А может… – Ольга лукаво улыбнулась, — может, назовём её «Родинка на шее»? В честь той самой черты, которая так раздражает твою маму?
Никита рассмеялся.
— Ну вот, а ты боялась, что не сможешь постоять за себя!
Она прижалась к его плечу.
— Знаешь… я ведь на самом деле не за себя стояла. А за нас. За наше право быть такими, какие мы есть. За право жить так, как мы хотим.
Он молча кивнул. За окном мастерской догорал закат, окрашивая небо в те же оттенки, что играли на холсте. Буря – и в жизни, и на картине – постепенно утихала, оставляя после себя чувство очищения и… свободы.
— Поехали домой? — предложил Никита. — День был… насыщенный.
— Домой, — согласилась Ольга. — В наш дом. Такой, каким мы его создали.
Они вышли из мастерской рука об руку. Впереди их ждало много разных дней – и спокойных, и бурных. Но теперь они точно знали: вместе они справятся с любой бурей. А родинка… что ж, родинка пусть остаётся там, где ей и положено быть – на шее одной очень талантливой художницы.
