Алина сидела на краю ванны, глядя на две полоски на тесте. Семнадцать лет, второй курс колледжа, вся жизнь впереди — и вдруг это. Руки дрожали, а в голове крутилась одна мысль: «Как сказать маме?»
Ирина Петровна всегда гордилась тем, что держит дочь в ежовых рукавицах. «Я не для того тебя растила, чтобы ты жизнь свою разменяла на глупости», — любила она повторять. И вот теперь…
Теперь… что делать теперь? Алина не знала, кому сначала сказать: матери или Максиму?
Вечером, после занятий она подошла к нему, но Максим, отреагировал предсказуемо:
— Убирай, конечно. О чем тут думать? Нам ещё учиться и учиться.
— Я не буду, — её голос прозвучал неожиданно твёрдо.
— Тогда без меня, — он пожал плечами. — Я не готов быть отцом.
Она не спала всю ночь, обдумывая, как поговорить с материю. Потом весь день собиралась с духом. Мать обычно приходила в семь, и каждый шорох на лестнице заставлял её вздрагивать. Сердце колотилось где-то в горле, ладони взмокли. В шесть она начала греметь посудой на кухне — готовить ужин, как обычно, будто этот вечер ничем не отличался от других.
Стук входной двери. Цокот каблуков. Мать всегда носила туфли на высоком каблуке — говорила, что это признак успешной женщины.
— Что у нас на ужин? — Ирина Петровна прошла на кухню, на ходу снимая серьги. — У меня был такой день…
— Мам, — Алина едва узнала свой голос. — Нам надо поговорить.
Что-то в её тоне заставило мать замереть. Она медленно опустилась на стул, не сводя глаз с дочери.
— Я… — Алина сцепила пальцы так, что костяшки побелели. — Я жду ребенка.
Тишина. Только тиканье часов и гул холодильника. А потом — страшный, утробный хрип:
— Что-о-о?
Ирина Петровна встала — медленно, будто разворачивалась пружина. Её лицо исказилось, стало чужим и страшным.
— Ты… — она схватила дочь за плечи, впиваясь ногтями. — Ты опозорила меня! Всю жизнь мне сломала! Ты … малолетняя!
Алина попятилась, но мать толкнула её к двери. Швырнула следом рюкзак — тетрадки разлетелись по полу.
— Убирайся! К своему хахалю иди! Чтоб ноги твоей…
Щелчок замка прозвучал как гром.
Алина сползла по стенке, обхватив колени руками. В подъезде пахло кошками и сыростью, где-то наверху орали соседские дети. Она просидела так до темноты, пока телефон не завибрировал — Катька.
— Господи, ты где? Что случилось?
Подруга примчалась через полчаса, затащила к себе. Но утром на кухне их ждала Катькина мать — поджатые губы, холодный взгляд:
— Я всё знаю. И мой тебе совет: избавься от проблемы, пока не поздно. В моём доме пузатым малолеткам не место.
— Спасибо за чай, — Алина встала, — я пойду.
Вышла на улицу. Ветер забирался под куртку, в кармане звякнула мелочь — последние деньги со стипендии. И вдруг накатило: она одна. Совсем одна в огромном городе. С ребёнком под сердцем.
В тот момент Алина впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой. Она брела по улице, прижимая к груди рюкзак, и вдруг вспомнила: бабушка. Та самая, с которой они не виделись много лет из-за какой-то старой ссоры с матерью.
Евдокия Васильевна жила в деревне, в двух часах езды от города. Алина помнила её смутно: теплые руки, пахнущие травами, пироги на старой кухне, кот на печке… Помнила, как однажды мать сказала: «Забудь про бабку. Для нас ее больше нет.» Но почему? За что?
Автобус до деревни ходил два раза в день. Алина успела на последний, потратив половину своих денег на билет. Всю дорогу она смотрела в окно и думала: примет ли её бабушка? Не выгонит ли, как мать?
Старый дом на краю деревни почти не изменился — такой же приземистый, с геранью на окнах. Только забор покосился сильнее, да яблони в саду разрослись.
Евдокия Васильевна открыла дверь и застыла на пороге:
— Господи… Алинушка?
И вдруг всё: страх, обида, одиночество — прорвалось слезами. Алина разрыдалась, уткнувшись в бабушкино плечо.
— Что ж ты сразу ко мне не приехала, девонька? — бабушка гладила её по голове. — Ну-ка, пойдём в дом. Всё уладим.
На старой кухне всё было по-прежнему: вышитые полотенца на стенах, часы с кукушкой. Бабушка налила чай в красивую чашку — синюю, с золотым ободком.
— Рассказывай, — она села напротив, глядя внимательно и мягко.
И Алина рассказала всё: про тест на с двумя полосками, про Максима, про мать, про ночь на лестнице. Про то что ей все говорят, что надо избавиться от проблемы. Не от ее ребенка, а от проблемы! Слова лились сами собой — впервые за эти страшные дни она чувствовала, что её слушают, а не осуждают.
Бабушка молчала долго. Потом встала, достала из серванта старую фотографию:
— Смотри.
На снимке была совсем молодая женщина с младенцем на руках. В её чертах Алина с удивлением узнала мать — но какую-то другую, незнакомую, с мягкой улыбкой и светлыми глазами.
— Твоей маме тоже было семнадцать, — тихо сказала бабушка. — И тоже никто не поддержал… — голос дрогнул, — я пыталась, но она выбрала по-другому.
— Как это? — Алина не понимала.
